Чуточку смазки

admin

Administrator
Команда форума
#1

Чуточку смазки

Литературный журнал

Внутренности корабля гудели, дребезжали и грохотали, как барабан. Все это сливалось в один громкий низкий звук, похожий на пение басовых труб большого органа. Он проникал повсюду. От него стонали листы внешней обшивки, жаловались стальные балки переборок. Звук этот отдавался в нервах и костях каждого члена экипажа, давил на усталые уши. Самое ужасное, что к нему невозможно было привыкнуть. Ни за неделю, ни за месяц, ни за год. Ни даже за четыре года полета.

Заглушить этот шум тоже было невозможно. Его порождал атомный двигатель, помещенный в цилиндр из металла с высоким уровнем проводимости. Экипажу первого корабля приходилось еще труднее: они страдали от нескончаемого скрипа, переходящего в визг. Тот корабль так и не вернулся. Это было тридцать лет назад. Возможно, он и сейчас еще скрипел где-то в бескрайних просторах космоса, только некому было слушать этот скрип и страдать из-за него.

Двигатель второго корабля установили в отсеке, изолированном толстым слоем минеральной ваты. Трубки Вентури изнутри покрыли силиконом. Звук стал низким, чем-то похожим на жужжание пчелы, летящей с медосбора, только в двадцать тысяч раз громче. Но и эта «пчела» не вернулась в свой земной «улей». Тот корабль улетел восемнадцать лет назад и мог лететь еще сто, тысячу или десять тысяч лет.

Нынешний гудящий и бренчащий корабль был третьим по счету. Судьба улыбнулась ему: он возвращался на Землю. Пока что не только Земля, но даже Солнце не мелькало красной песчинкой среди звездного тумана. Подобно заблудшей душе, жаждущей спасения, этот корабль не сгинул в космических пучинах, как двое его собратьев. Судьба даровала ему желанное спасение. Корабль номер три — в этом что-то было.

У моряков существовали свои талисманы, у космоплавателей — свои. В капитанской каюте, где Кинрад сейчас заполнял бортовой журнал, на стене висел лист бумаги с крупной вдохновляющей надписью:

ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА БУДЕТ УСПЕШНОЙ!

Они верили в это с самого старта корабля. Тогда экипаж состоял из девяти человек. Они верили в это сейчас, возвращаясь домой, потеряв троих. Но в промежутке бывали мгновения (никто не решится сказать, что они уже позади), когда вера экипажа начинала шататься и всем хотелось одного: повернуть назад. Любой ценой, даже ценой смерти. Послать к чертям главную цель полета и вернуться. В такие мгновения они были готовы броситься друг на друга, силясь вырваться из тисков аудиофобии, клаустрофобии и полудюжины иных фобий.

Правая рука Кинрада водила ручкой по бумаге, а рядом с левой, отливая голубизной, лежал автоматический пистолет. Глаза его были заняты журналом, уши ловили все звуки корабля, сопровождаемые непрекращающимся гудением двигателя. На короткое время гул мог ослабнуть или почти стихнуть, однако внезапная тишина являлась не столько благословением, сколько проклятием. Сквозь этот фон прорывались только громкие звуки, например чье-то смачное ругательство или крик. Или выстрел. Однажды это уже было, когда Вейгарт затеял пальбу, и вполне могло повториться снова.

Кинрад не вызывал к себе Бертелли. Тот явился неожиданно, отчего Кинрад дернулся и поспешно убрал со стола левую руку (тяготы полета сказывались и на его нервах). Совладав с собой, он повернул сиденье кресла в сторону пришедшего и взглянул в печальные серые глаза Бертелли.

— Ну как, поймали они его?

Вопрос озадачил Бертелли. Его вытянутое, вечно скорбное лицо вытянулось еще сильнее. Разинутый рот изогнулся. В печальных глазах застыло выражение изумленной беспомощности. Всем своим видом вошедший показывал, что вопрос капитана застал его врасплох.

Знакомые симптомы. Кинраду пришлось повторить вопрос, выразившись точнее:

— Солнце уже появилось на экране?

— Какое солнце? — Руки Бертелли переплелись, как ветки, а его пальцы были похожи на длинные морковины.

— Наше Солнце, дубина!

— А, вот ты о чем. — Глаза Бертелли расширились: этот кретин радовался, что наконец-то понял вопрос. — Я не спрашивал.

— Я-то думал, ты явился ко мне сообщить приятную новость.

— Нет, капитан. Я зашел на всякий случай. Вдруг тебе нужна моя помощь.

На мрачном лице Бертелли вспыхнула улыбка дурня, которому не терпелось кому-нибудь услужить. Уголки рта поднялись, сам рот растянулся до ушей. Теперь лицо Бертелли напоминало кусок недозрелой дыни.

— Благодарю, — постарался как можно вежливее ответить Кинрад. — Сейчас она мне не требуется.

Лицо Бертелли мгновенно приобрело прежние страдальчески-изумленные черты. На нем ясно читалось извинение за несвоевременный приход и неуместный вопрос. Развернув свои большие неуклюжие ноги, он побрел к двери. Как всегда, в проходе он поскользнулся на блестящем металлическом полу и едва не упал. Стараясь удержаться на ногах, Бертелли громко застучал по полу тяжеленными ботинками. Кинрад не помнил, чтобы кто-то еще хоть раз поскользнулся на этом месте. Только Бертелли.

Кинрад вдруг почувствовал, что улыбается, и озабоченно нахмурился. Он снова полез в корабельный реестр, но, разумеется, не вычитал там ничего нового. Только короткий список: девять строчек с именами, три из них были перечеркнуты. И знакомая запись в нижней части: Энрико Бертелли. Возраст — 32 года. Профессия — психолог.

Чушь, ахинея, полнейший абсурд. Если Бертелли — психолог или некто, имеющий хотя бы отдаленное касательство к научным исследованиям, тогда он, Роберт Кинрад, — голубой жираф. Вот уже четыре года подряд они заперты в недрах этой гудящей и дребезжащей посудины, именуемой космическим кораблем. Шесть человек, тщательно отобранных из огромнейшего числа претендентов, соль Земли, цвет планеты. А по сути — пятеро человек и один неисправимый дурак.

Здесь скрывалась какая-то загадка. Кинрад часто думал о ней в свободные минуты, когда мозг не был набит неотложными заботами. Загадка дразнила и мучила его, и капитан снова и снова мысленно воссоздавал облик Бертелли, начиная с печальных глаз и доходя до крупных несуразных ног. Свободных минут выпадаю не так уж много, но когда они появлялись, Кинрад погружался в размышления, безуспешно пытаясь анализировать поведение Бертелли и путем логических умозаключений выявить истинную причину нахождения этого, с позволения сказать, психолога на корабле. На это время он забывал об остальных членах экипажа. Все внимание Кинрада поглощал Бертелли.

При любой возможности Кинрад наблюдал за ним, не переставая удивляться. Ну как мог специалист, истинный знаток своего дела быть таким законченным и неисправимым идиотом? Возможно, схожие вопросы занимали и остальных членов экипажа. Наверное, и они тоже наблюдали за Бертелли. Кинрад этого не знал, а выяснять у него не было времени. Оно уходило на психолога.

Пристальное внимание Кинрада как раз и было ответом, однако сам он об этом не догадывался.

Когда капитан вышел перекусить, Марсден следил за курсом, а Вэйл — за двигательным отсеком. Трое остальных уже сидели за столом в помещении корабельной кухоньки. Кинрад слегка кивнул и занял свое место.

Рослый блондин Нильсен, инженер-атомшик по основной профессии и ботаник — по дополнительной, с некоторым ехидством взглянул на Кинрада и сказал:

— Нету солнышка.

— Знаю.

— А пора бы ему появиться.

Кинрад пожал плечами.

— Но его все нет и нет, — продолжал Нильсен.

— Знаю, — повторил Кинрад.

— Может, тебя это не волнует?

— Не говори глупостей.

Разорвав ланч-пакет, капитан вывалил его содержимое в пластиковую ячейку, служившую ему тарелкой.

Зумм-зумм — гудели стены, пол и потолок корабля.

— Значит, ты считаешь меня глупцом?

Нильсен подался вперед, ожидая ответа. Вид у него был задиристый.

— Давайте лучше есть, — предложил Арам, худощавый, смуглый и нервный космогеолог. — Нам и так невесело, незачем делать жизнь еще тошнее.

— Это не ответ, — заявил Нильсен. — Я хочу знать…

— Прошу прощения, — пробормотал Бертелли и потянулся через весь стол за солонкой.

Нильсену пришлось замолчать.

Выкрутив солонку из держателя, Бертелли придвинул ее к себе и вдруг обнаружил, что сидит на самом краешке стула. Он удивленно захлопал глазами, встал, придвинул закрепленный в пазах стул поближе и снова сел, успев смахнуть солонку со стола. С виноватым видом психолог поднял солонку и стал солить еду. Теперь он действовал необычайно осторожно, словно опрокидывал большое ведро, полное воды. Потом Бертелли буквально улегся на стол, чтобы без дальнейших приключений вставить солонку обратно в держатель. Сделав это, он, выставив зад, отполз на свое место и сел.

Однако стул почему-то снова успел отодвинуться от стола, и Бертелли начал сползать с сиденья. Глаза психолога стали еще шире. Он вторично подвинул упрямый стул на нужное расстояние. Наконец Бертелли сел. В его извиняющемся взгляде было что-то жалкое.

Нильсен глубоко вздохнул.

— Новых экспедиций за солью не предполагается? — спросил он.

Бертелли отнесся к вопросу со всей серьезностью. Он внимательно осмотрел содержимое своей тарелки. Прирожденный идиот, да и только!

— Нет, думаю, что соль мне больше не понадобится.

Нильсен поглядел в свою тарелку, поднял голову и, встретившись взглядом с Кинрадом, спросил:

— Интересно, что в этом парне такого, чего нет у других?

— Я бы тоже хотел знать, — с усмешкой ответил Кинрад. — Все пытаюсь докопаться, и никак.

Лицо Нильсена тронула улыбка.

— Вот и я тоже, — признался он.

Бертелли не произнес ни слова. Он поглощал ланч в одному ему присущей манере: держа локти на весу и постоянно опасаясь пронести вилку мимо рта.

Марсден позвал их в кабину. Тыча карандашом в экран, он сказал:

— Мне вот это пятнышко кажется ярко-розовым. Но я могу и ошибаться. Игра воображения и все такое.

Кинрад наклонился к экрану и пригляделся.

— Слишком оно крошечное. Как кончик иглы. Выводы пока делать рано.

— Значит, я просто себя дурачил.

— Совсем не обязательно. Возможно, твои глаза более восприимчивы к цвету, чем мои, — успокоил его Кинрад.

— Давай спросим у нашего знатока человеческих душ, — предложил Марсден.

Бертелли то отодвигался от сверкающей точечки, то чуть ли не утыкался носом в экран. Он глядел на нее под разными углами. Наконец он сощурился и покачал головой.

— Это не оно, — сообщил Бертелли, довольный своим открытием, — Наше Солнце — оранжево-красное.

— Флюоресцентное покрытие экрана делает его розовым, — торопливо пояснил Марсден. — Так какой цвет у этого пятнышка? Розовый?

— Не знаю, — упавшим голосом признался Бертелли.

— Спасибо за помощь, — огрызнулся Марсден.

— Мы пока еще слишком далеко, чтобы делать какие-либо предположения, — примирительно сказал Кинрад. — У экрана недостаточное разрешение. Надо учитывать возможные искажения. Давайте подождем, пока не подлетим поближе.

— Я по горло сыт ожиданием, — пробурчал Марсден, хмуро косясь на экран.

— Тем не менее мы летим домой, — напомнил ему Бертелли.

— Знаю. Это-то и вышибает меня из колеи.

— Разве ты не хочешь вернуться домой? — удивленно спросил Бертелли.

— Хочу, и даже слишком. — Марсден раздраженно засунул карандаш к себе в карман, — Я думал, что выдержу вторую часть полета лучше, чем первую, поскольку мы возвращаемся домой. Я ошибся. Мне надоело ждать. Я уже сейчас хочу валяться на зеленой траве, смотреть в голубое небо и идти куда вздумается. Ожидание меня выматывает.

— А я могу ждать, — тоном пай-мальчика сообщил Бертелли. — Я привык ждать. Если бы я не умел ждать, я бы давно спятил.

— Так ты у нас, оказывается, нормальненький?

Марсден смерил его взглядом. Брюзгливое выражение на лице штурмана начало исчезать, сменяясь усмешкой.

— Может, откроешь курсы и будешь учить нас ждать?

Покинув кабину, Марсден направился на кухню, продолжая посмеиваться. Кончилось тем, что он во все горло расхохотался.

— Что тут смешного? — с неподдельным удивлением спросил Бертелли.

Кинрад оторвался от экрана и пристально посмотрел на психолога.

— Почему всякий раз, когда кто-то оказывается на грани…

Передумав, он оставил свой вопрос неоконченным.

— В чем дело, капитан?

— Да так, ничего. Мысли вслух.

В это время сменившийся с вахты Вэйл тоже пошел перекусить. Вэйл был коренастым широкоплечим человеком с длинными сильными руками.

— Ну как, оно проклюнулось?

— Полной уверенности у нас пока нет. — Кинрад указал на крошечную точку, затерявшуюся среди множества похожих. — Марсден считает, что это и есть Солнце. Но он может ошибаться.

— Значит, опять «полной уверенности нет»? — спросил Вэйл, не обращая внимания на экран, а глядя капитану прямо в глаза.

— Полная уверенность будет, когда мы подлетим ближе. Пока еще рано.

— Сегодня ты поешь по-другому, так?

— Что ты этим хочешь сказать? — В голосе Кинрада зазвенел металл.

— Три дня назад ты уверял нас, что Солнце может появиться в любую секунду. Твои слова прибавили нам сил и подняли дух. Мы в этом нуждались. Я сам не из плаксивых младенцев, но скажу честно: надежда и для меня была не лишней.

Вэйл с оттенком презрения поглядел на остальных.

— Правда, чем выше взлетают надежды, тем ниже они падают, оказавшись ложными.

— Я не считаю свою надежду ложной, — сказал Кинрад. — Когда полет домой длится два года, плюс-минус три дня — совсем незначительная погрешность.

— Наверное, мы просто сбились с курса, и ты выдумываешь разные успокоительные отговорки.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я не в состоянии точно вычислить координаты и проложить правильный курс?

— Я хочу сказать, что даже лучшим специалистам свойственно ошибаться, — нехотя пошел на попятную Вэйл. — Гибель двух кораблей — лучшее тому доказательство.

— Они погибли не из-за навигационных ошибок, — вмешался Бертелли, хотя по его лицу было видно, что он сам не верит в свои слова.

— Кто бы говорил, но только не ты, — закусил губу Вэйл. — Никак ты успел поднатореть в тонкостях астронавигации?

— Нет, — смиренно признался Бертелли, потом кивнул на Кинрада. — Зато он достаточно разбирается в этом.

— Незадолго до своей смерти капитан Сандерсон детально разработал и просчитал маршрут нашего возвращения, — уже дружелюбнее сказал Кинрад. — Я не менее десятка раз проверил и перепроверил его расчеты. И Марсден тоже. Если ты в них сомневаешься, можешь проверить сам.

— Я же не штурман.

— В таком случае закрой свой люк и дай возможность другим…

— Но я ведь его даже не открывал, — запротестовал Бертелли.

— Что ты не открывал? — не понял Кинрад.

— Мой рот. — Бертелли счел слова капитана личным оскорблением, — Даже не знаю, почему ты вечно отыгрываешься на мне. Все вы отыгрываетесь на мне.

— Ты ошибаешься, — вмешался Вэйл. — Он…

— Ну вот, теперь я ошибаюсь. Я всегда ошибаюсь и никогда не бываю прав.

Испустив глубокий вздох, Бертелли со страдальческим лицом поплелся прочь.

Вэйл с некоторым изумлением проводил его глазами, потом сказал:

— По-моему, у парня комплекс жертвы. И при этом он еще психолог. Ну не смешно ли?

— Да, — без тени улыбки согласился Кинрад. — Очень смешно.

Вэйл подошел к экрану и стал вглядываться в россыпи точек.

— Так какую из них Марсден принял за Солнце? — спросил он.

— Вон ту, — показал Кинрад.

Вэйл вперился взглядом в указанную точку.

— Ладно, будем надеяться, что он прав.

Сказав это, Вэйл отправился есть.

Оставшись один, Кинрад уселся в штурманское кресло. Он смотрел на экран, но ничего не видел. Мысли капитана были заняты совсем другим. Существовала некая проблема, но была ли она настоящей или кажущейся? И вообще, когда наука станет искусством? Или наоборот: когда искусство станет наукой?

На следующий день Арам неожиданно «спознался с Чарли». Иными словами, у него возник тот же психоз, который стоил жизни Вейгарту. Психоз этот имел заковыристое научное название, но его мало кто знал и еще меньше кто мог произнести без запинки. Все пользовались жаргонным словечком, появившимся во времена одной очень давней и почти забытой войны. На тогдашних тяжелых бомбардировщиках в хвосте самолета помещался пулеметчик. Его так и называли — «хвостовой Чарли» или просто «Чарли». Насест, где располагался стрелок, напоминал птичью клетку с прозрачными стенками и соседствовал с запасом бомб и тысячами галлонов высокооктанового авиационного бензина. Как-то один из «Чарли» крепко задумался о таком соседстве. Кончилось тем, что он стал с дикими воплями биться о стенки своей воздушной тюрьмы, пытаясь вырваться наружу.

Поведение Арама безошибочно указывало на то, что психика парня дала трещину. Было время обеда. Арам сидел рядом с Нильсеном и механически поглощал еду. Космический рацион ни у кого не вызывал особого аппетита, так что равнодушие Арама к пище было вполне объяснимым. Затем он молча и все с тем же безучастным выражением вдруг отшвырнул поднос и бросился бежать. Нильсен попытался поймать его за одежду, но не сумел. Арам проскользнул через дверь словно кролик, за которым гнались собаки, и помчался по коридору прямо к переходному шлюзу.

Резко отодвинув свой стул, отчего тот едва не выскочил из пазов, Нильсен побежал вслед за ним. Чуть поотстав, в коридор выскочил Кинрад. Бертелли остался сидеть. Ему было необходимо донести до рта тяжелогруженую вилку. Глаза психолога застыли на противоположной стене, но большие уши навострились и ловили каждый звук.

Они настигли Арама в тот момент, когда он пытался открыть внешний люк переходного шлюза, отчаянно вращая рукоятку не в том направлении. Но даже если бы он повернул ее туда, куда надо, ему все равно не хватило бы времени открыть люк. Весь бледный, Арам тяжело сопел от напряжения.

Подбежав к Араму, Нильсен схватил его за плечо, развернул к себе и ударил в челюсть. Крепыш Нильсен вложил в свой удар достаточно силы, намного больше, чем требовалось тщедушному Араму. Сбитый с ног, тот рухнул у двери шлюза, потеряв сознание. Потирая костяшки пальцев, Нильсен проворчал что-то себе под нос и внимательно проверил запорное устройство.

Убедившись, что Арам ничего не повредил, Нильсен поднял жертву «Чарли» за ноги. Кинрад ухватил Арама за плечи, и они перенесли космогеолога в его тесную каюту, где уложили на койку. Нильсен остался его сторожить, а Кинрад пошел за шприцем и ампулой со снотворным. Двенадцать часов крепкого сна Араму были обеспечены. Это был единственный известный способ совладать с «Чарли»: насильственный сон давал перевозбужденному мозгу необходимый отдых и позволял снизить нервное напряжение.

Вернувшись на кухню, Нильсен принялся за недоеденный обед.

— Хорошо еще, что его не угораздило схватить револьвер, — сказал он Кинраду.

Кинрад молча кивнул; он прекрасно понял слова Нильсена. Вейгарт тогда держал их всех на мушке, готовясь выйти через шлюз в космическую пустоту, принимаемую им за желанную свободу. Любые попытки взять его живым окончились бы трагически, и потому они были вынуждены застрелить Вейгарта. Быстро и без сантиментов, поскольку жизнь каждого из них висела на волоске. Вейгарт стал их первой потерей. Это случилось на двадцать первый месяц полета.

Они не имели права допустить новых жертв. Экипаж из пяти человек еше мог управлять кораблем, держать его по курсу и посадить на родную Землю. Но пятеро — это предел. Уменьшение экипажа до четырех грозило превратить корабль в большой металлический гроб, несущийся в межзвездной пустоте неведомо куда.

Это напомнило Кинраду еще об одной проблеме, которой он так и не нашел удовлетворительного разрешения. Может, стоит закрыть переходной шлюз на особый замок и держать единственный ключ у себя? Дополнительная мера безопасности. Но не придется ли дорого заплатить за нее, окажись они в чрезвычайной ситуации? Что хуже: позволить одному свихнувшемуся выпасть в открытый космос или в случае вынужденной эвакуации погубить всех?

Конечно, они возвращаются домой, и когда вернутся, он, Кинрад, передаст начальствующим шишкам бортовой журнал и подробные отчеты. Пусть уже они ломают головы. Как-никак, это входит в их обязанности, а в его обязанности входило благополучно вернуться на Землю.

Взглянув мельком на Нильсена, Кинрад сразу же понял, что тот продолжает думать о Вейгарте. У ученых и инженерной элиты прекрасные головы, но при этом они такие же люди, как и все остальные. Занимаемое ими положение не делает их неким замкнутым сообществом. Вне своей профессиональной сферы они, как и все остальные, подвержены превратностям жизни. Каким бы высокоорганизованным ни был мозг каждого из них, они не могут думать только о своих научных или технических задачах. Иногда они думают о других людях или о самих себе. Взять того же Нильсена. У него высокоорганизованный мозг, острый ум и восприимчивость. Но одновременно это делает его более уязвимым и подверженным эмоциональному срыву. Кинрад мог почти ручаться: если Нильсен вдруг бросится к переходному шлюзу, он не позабудет про револьвер.

Нет, чтобы выдержать несколько лет в этом адском котле, где дюжина чертей беспрерывно шурует кочергами, нужны люди с более низким интеллектом и такой же пониженной восприимчивостью. Вот и еше одна задачка для его высокопоставленных начальников. Выносливых тупиц — пруд пруди, но ведь от экипажа требуется не только выносливость. Кто-то должен управлять кораблем, а для этого нужен иной уровень интеллекта и… С чего начали, к тому и вернулись.

В идеале экипаж корабля должен состоять из непроходимых тупиц с высоким коэффициентом интеллектуального развития. Бессмыслица, как круглый квадрат.

Неожиданно Кинрада осенило: может, именно в этом и состоит загадка Бертелли? Отбор кандидатов для экипажа корабля вели опытнейшие люди, настоящие знатоки своего дела. Просто не верилось, чтобы они вдруг ни с того ни с сего выбрали столь бесхребетную личность, как Бертелли. Нет, отбор проводился очень тщательно, не менее тщательно, чем проектирование и постройка самого корабля. В этом Кинрад не сомневался. Быть может, потеря двух кораблей убедила отборочную комиссию, что им следует предъявлять к кандидатам менее завышенные требования. Что, если Бертелли взяли в качестве… экспериментального тупицы?

Это уже кое-что объясняло, но не все. Конечно, вероятность того, что Бертелли свихнется от перенапряжения и кинется к шлюзу, очень мала. В этом — его единственное преимущество. Его знания (если у него были знания) лежали совсем в другой области, а учиться на практике он не умел. Любое поручаемое ему дело Бертелли неизменно и с блеском проваливал. Кинрад представил его неуклюжие ручищи на пульте управления и поморщился. Подпусти его на несколько секунд — потом беды не оберешься.

Правда, Бертелли ни у кого не вызывал ненависти. Наоборот, его по-своему любили. У этого парня были иные качества, не менее ценные в условиях космического корабля. Он играл на нескольких музыкальных инструментах, пел надтреснутым голосом, был неплохим мимом и танцевал чечетку, разумеется с присущей ему неуклюжестью. Поначалу Бертелли раздражал остальных, но потом раздражение улеглось. Он оказался забавным и трогательным недотепой. Экипажу стало как-то неловко помыкать им, поскольку, наверное, не было человека, который бы не мог помыкать Бертелли.

Их полет докажет земным теоретикам, что космический корабль — не место для тупиц, совершенно далеких от техники. Подумав об этом, Кинрад почему-то не ощутил уверенности в правоте своего вывода. Незачем посылать тупиц в космос, мысленно убеждал себя капитан. Их эксперимент провалился. Провалился. Провалился… Чем больше Кинрад старался себя убедить, тем меньше это ему удавалось.

В кухне появился Вэйл и удивленно оглядел остальных.

— А я думал, что вы уже десять минут назад разделались с едой.

— Мы поели, — сказал ему Нильсен и встал. Он стряхнул крошки и кивком указал Вэйлу на свой стул. — Садись. Я послежу за двигателем.

Взяв поднос и пакет с едой, Вэйл уселся.

— Что случилось? — спросил он.

— Арам «спознался с Чарли». Пришлось его уложить проспаться, — ответил Кинрад.

Лицо Вэйла осталось безучастным. Он с силой всадил вилку в содержимое тарелки и сказал:

— Солнце — вот что ему нужно. И всем нам — тоже.

— Но ведь в космосе миллионы солнц, — желая утешить собравшихся, напомнил Бертелли.

Уперев локти в стол, Вэйл хрипло и многозначительно произнес:

— То-то и оно!

Глаза Бертелли потухли, а сам он впал в свое привычное замешательство. Задев поднос, он даже не заметил, как уронил вилку. Не спуская глаз с Вэйла, Бертелли нащупал вилку, ухватил ее за зубцы и рассеянно ковырнул ручкой в тарелке. Столь же рассеянно он поднес ручку ко рту.

— Другим концом удобнее, — посоветовал Вэйл, с любопытством следя за психологом. — Он острее.

Бертелли опустил глаза и стал внимательно разглядывать вилку. Глаза его постепенно наполнялись искренним удивлением. Он беспомощно, по-детски мотнул головой. Наконец на его лице появилась всегдашняя извиняющаяся улыбка. Вращая пальцами, он как бы случайно подбросил вилку, и она заняла правильное положение у него в руке.

Вэйл не заметил этот трюк, но от Кинрада он не ускользнул. Капитану показалось, что Бертелли допустил незначительную, совсем пустяковую ошибку, которая вполне могла остаться незамеченной.

Кинрад вернулся к себе в каюту и занялся обычными делами. Через какое-то время интерком на его столе ожил. Из динамика послышался голос Марсдена:

— Арам очнулся. Челюсть у него разнесло, но, похоже, парень пришел в норму. Не думаю, что ему понадобится вторая доза.

— Мы не станем держать его взаперти, но пока придется за ним понаблюдать, — решил Кинрад. — Пусть Бертелли торчит где-нибудь рядом. Как-никак, это по его части.

— Хорошо. — Марсден помолчал, потом негромко добавил: — Вэйл что-то скис. Ты заметил?

— С ним все в порядке. Просто у него сейчас повышенная нервозность. С кем из нас не бывает?

— Наверное.

Похоже, Марсден собирался еще что-то сказать, однако не сказал и отключился.

Закончив ежедневную запись в бортовом журнале, Кинрад подошел к зеркалу и осмотрел собственное лицо. С бритьем можно еще немного повременить. Это была одна из незначительных поблажек, которые он себе позволял. Кинрад не любил бриться, однако отпустить бороду ему не хватало мужества. Он не знал, как к этому отнесутся другие.

Кинрад откинулся на спинку стула и стал неспешно размышлять. Сначала о родной планете, потом о людях, отправивших этот корабль в космос. С них его мысли перешли на экипаж корабля. Все они были настоящими специалистами, иначе корабль ни за что не достиг бы чужой звезды. Особенностью их подготовки была ее разумная и полезная многогранность. Трое астронавтов прошли сверхускоренный курс, получив необходимые научные знания. Ученым преподавали основы космической навигации и атомной техники. Таким образом, каждый был дважды профессионалом. Все, кроме Бертелли.

Предполетная подготовка включала в себя не только это. Один лысый старикашка, возглавлявший психиатрическую клинику, со знанием дела читал им лекции по космической этике и нормам поведения на борту корабля. По его словам, каждый член экипажа имеет право знать о своих товарищах только три вещи: имя, возраст и род занятий. Выведывать какие-либо иные сведения и пытаться вторгнуться в чужую жизнь непозволительно. Незнание жизненных подробностей избавляет людей от предвзятого отношения, антагонизма и оскорблений. Так утверждал этот старикашка. Чем меньше находящиеся в полете люди знают друг о друге, тем меньше у них поводов для ссор и стычек. И потому еще на Земле было решено: если кому-то, допустим, станет муторно, никто не будет приставать к нему с расспросами и доискиваться причин.

Нормы поведения были обязательными для всех, включая и капитана, так что Кинрад не имел права спросить, почему Вэйл сегодня раздражен сверх меры и почему Марсден проявляет большее нетерпение, чем остальные. Не имея досье на своих подчиненных, капитан мог лишь предполагать, что в критической ситуации Нильсен опаснее других, а у Арама наименее устойчивая психика. Точно так же он не мог требовать от Бертелли четко и внятно объяснить причины своего нахождения на корабле. Пока их полет успешно не завершится, личная история каждого члена экипажа останется за завесой. Только какие-то мелочи в поведении каждого из пятерых приоткрывали особенности их характеров.

Продолжить чтение...

 
Вверх